Вход в Личный кабинет

Подписка

  • Цветной журнал с электронными приложениями;
  • Бумажные и электронные версии;
  • Скидки постоянным подписчикам.

Вы можете ознакомиться с номером журнала.

Оформить подписку

Критическое обозрение "Денисьевский цикл Ф.И.Тютчева"

Разделы: Преподавание литературы


Цели:

  • знакомство с новыми именами критиков;
  • воспитание вдумчивого читателя.

Задачи:

  • Учить видеть индивидуальность поэта через художественные особенности его произведений;
  • Развивать навыки работы с критической литературой;
  • Нравственное воспитание;

Оборудование: портреты Ф.И.Тютчева и Е.Денисьевой, сборники стихотворений, подсвечник с горящей свечой.

Ход мероприятия

Критический обозреватель: Имя Федора Ивановича Тютчева читатели-десятиклассники открывают для себя как новый мир, как новую планету. Поэт многогранен, и каждая грань его творчества сверкает первозданной красотой откровенного и чистого сердца. Он – поэт-философ, поэт-космист, поэт Любви и Нежности, Страдания и Счастья. После смерти его первой жены на жизненном небосклоне поэта засверкали две звезды, одинаковые по силе и неизбывности своего чувства, высоте женского самопожертвования и великого всепрощения. Два ангела, сохраняющие его жизнь и творчество: Эрнестина Тютчева и Елена Денисьева – Нести и Леля. С Лелей он познакомился в 1850 году, она училась в Смольном институте с дочерьми Тютчева. Всей душой они полюбили друг друга и 14 лет открыто были связаны узами гражданского брака и тремя детьми. Сложность ситуации состояла в том, что Тютчев по-прежнему любил свою вторую жену Эрнестину, семью. “Как захваченный водоворотом, Тютчев бесцельно метался…” - пишет о периоде “последней любви” поэта к Е.А.Денисьевой их сын Ф.Ф.Тютчев. В глазах петербургского общества их открытая связь была вызывающе скандальной, причем вся тяжесть осуждения пала на плечи Денисьевой. Под влиянием двусмысленного положения в свете в Елене Александровне развились раздражительность и вспыльчивость. Все это ускорило ход ее болезни (чахотка) и в 1864 году она умирает. И когда поэт потерял ту, которую так безумно и страстно любил, он потерял все.

...Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет и не может…
Нет ни полета, ни размаху -
Висят поломанные крылья...

Прожитая поэтом драма запечатлелась в денисьевском цикле (1850-1864), одном из вершинных достижений любовно-психологической лирики в русской и мировой литературе. Любимая предстает не как “неземное создание”, а как человек, которому присуще все человеческое: не только возвышенные чувства, но и ошибки, слабости, противоречия, страсть. Стихи пронизаны мукой и болью, тоской и отчаянием. Стихи этого цикла звучат как исповедь.

1-й чтец: стихотворение “О, как убийственно мы любим…”

1-й критик: Любовь - убийство.

Истязательный самодопрос, истязующий самоотчет. Последняя строфа – словно судорожная вытяжка из своеобразного мучительного диалога между любящим убийцей и его жертвой…

В этом стихотворении “мы” расщепляется на “я” и “ты”; к тому “я”, бывшему, поэт обращается сейчас на “ты”. Получается, что былое тогдашнего “я” начальных дней любви предстает сейчас перед поэтом как чуждое ему “ты” врага и убийцы, на которое он смотрит сейчас с ужасом. Вместе с тем “ты” в обращении к любимой сменилось в стихотворении местоимением “она”: осознавший себя убийцей любимой, поэт словно не решается назвать ее на “ты” и объективирует ее как жертву былого торжествовавшего “я”.

Этот пронзительный диалог между “я” нынешним и “я” тогдашним глубоко драматичен, ибо он ведется как бы через голову любимой и обращен он к ней. А между с тем напряженность самодопроса с пристрастием теперешнего “я” с прошлым”я” становится все сильнее по мере того, как непосредственное “ты” в обращении к любимой все судорожнее сменяется заменой “ты” - на “ее”:

Ее волшебный взор и речи…
Судьбы ужасным приговором
Твоя любовь для ней была,
И незаслуженным позором
На жизнь ее она легла!
В ее душевной глубине
Ее остались воспоминанья…
И на земле ей дико стало…
Толпа, нахлынув, в грязь втоптала
То, что в душе ее цвело.
И что ж от долгого мученья
Как пепл, сберечь ей удалось?

“Она”, “ты”, любимая – неотступно присутствуют при самопытке поэта, все больше растравляя его боль. Именно потому, что “ты” - “она” все врем перед ним, тропы сплошь пронизаны риторическими и восклицательными интонациями:

Куда ланит девались розы,
Улыбка уст и блек очей?
Ты помнишь ли, при вашей встрече…
Е волшебный взор и речи,
И смех младенчески живой?
И что ж теперь? И где все это?
И долговечен ли был сон?
Увы, как северное лето,
Был мимолетным гостем он!
Жизнь отреченья, жизнь страданья!
О, как убийственно мы любим!

Обобщающее называние ее боли - в предпоследней строфе. К сказанному добавим еще, что это обобщающее называние “ее” мук и придает особую эмоциональную завершенность повтору…и такое звучание конечного повтора объясняется прежде тем, что предшествующее ему называние наших с тобой, любимая, мук особенно выделяет “ее” муки и представляет особое углубление в ее внутренний мир.

Любовь - убийство как определительный мотив стихотворения, предопределяющий указанные слова “убийственно”, к которому тянется и семантически, и в смысле звукового повтора вся лексика.

“Убийственно” семантически более метко, что в нем означение и содеянного любящим, который оказался убийцей, и мук убиваемой им любимой. “Мы” повтора соединяет в одно целое и убийцу и убитую, как “губителя”, так и погубленную. (1)

Критический обозреватель: Поэт стремится отказаться от узко субъективной точки зрения на любимую, хочет раскрыть мир чувств, ее личность, проникнуть в духовный мир женщины через сравнение её с природой.

2-й чтец: “Сияет солнце, воды блещут”

2-й критик: Улыбка природы и любимой женщины.

В лирике денисьевского цикла это стихотворение – один из примечательных образцов излюбленного Тютчевым параллелизма между переживанием упоенности природой и переживанием упоенности любовью.

О чем, собственно, упоенье улыбкой умиленья говорится в последней строфе?

Кажется, что это совершенно ясно, поскольку поэт противопоставляет свою упоенность “улыбкой умиления измученной души” любимой своей упоенности цветущей природой.

Но почему же в таком случае мы читаем в стихах “нет упоения сильней Одной улыбки умиленья Измученной души твоей”, а не “…Одной улыбки умиленья”? Значит ли это, что сама любимая, а не поэт упоена умиранием? Но в таком случае противопоставленность одного типа упоения другому теряет свою напряженность. Нельзя решительно сказать, что это именно так. Но нам кажется, что какая-то двусмысленность в анализируемых строчках налицо, двусмысленность, объясняющаяся, может быть, тем, что восприятие упоенной избытком жизни природыТютчев хотел дать в одном стихотворении глазами двух разных лиц.

Весьма вероятно, что эта видимая двусмысленность отражает всю сумятицу сложных переживаний Тютчева, который мог в одно и то же время упиваться разными упоеньями, в то время, как для измученной любовью Денисьевой миг умиленья перед сияющей природой был и мигом относительного упоения ее измученной любовью души.

Избыток упоения вызывает в памяти другой избыток – из стихотворения “Близнецы”:

И кто в избытке ощущений,
Когда кипит и стынет кровь,
Не ведал ваших иссушений –
Самоубийство и Любовь!

Возможно, что это стихотворение (1852) тоже вязано с любовью к Денисьевой. Как бы там ни было, но сопряжение Тютчевым мотивов любви и убийства могло привести и к сопряжению любви и самоубийства.

Улыбка умиления измученной души имеет и еще один обертон, если вспомнить стихотворение “Осенний вечер”.

Ущерб, изнеможенье – и на всем
Та кроткая улыбка увяданья,
Что в существе разумном мы зовем
Божественной стыдливостью страданья.

В этом стихотворении 1830 года Тютчев умиляется кроткой улыбкой увядания природы, а спустя 20 с лишним лет, снова проводя (в другом плане) параллель между природой и человеком, поэт, в сущности, любуется тою же “божественной стыдливостью страданья”, о которой он писал в “Осеннем вечере”.

Противопоставляя улыбку ликующей природы более сладостной для него улыбки умиленья, Тютчев так поставил в стихотворении эти слова, что они особо бросаются в глаза…

Разные эти улыбки как бы связаны одним кольцом, в котором сияющая улыбка радости измученной души оставляют два полюса, влекущие поэта. (2)

Критический обозреватель: В своих прежних стихотворениях поэт говорил о конфликте человека с природой, с хаосом ночи, с неумолимым движением времени, отнимающим молодость. Как в денисьевском цикле он рассматривает любовь и время?

3-й критик: Время и любовь в “Денисьевском цикле” Тютчева.

Восприятие человеческого существования необыкновенно обострено в денисьевском цикле, пронизанном ощущением неумолимой катастрофичности перемен. Каждое мгновение настоящего проступает в системе сопряжений с прошедшим и будущим. Очертание будущего, движение и исход роковой “стычки сердец” с поразительной проницательностью, доходящей до ясновидения, предугаданы уже в ранних стихотворениях цикла (“О, как убийственно мы любим” - 1851, “Предопределение” - 1851). Секрет этого “ясновидения”, по-видимому, в том, что события жизненной драмы с ее реальным трагизмом и скоротечностью накладываются в романтическом мышлении Тютчева на своеобразную метафизику любви, некий вневременной и всеобщий опыт души, предусматривающий неизбежность роковых повторений, неизбежность противоборства сердец, недоверие к долговечности счастья. Здесь настоящее человеческое бытие попадает в плен к прошлому, воспринимается на его фоне, это еще более обостряет ощущение непрочности и иллюзорности протекающего мгновения. Оно осмыслено как звено в цепи фатального круговорота времени, в котором события дублируют друг друга, в настоящем повторяется прошлое. На эту повторяемость, обостряющую впечатление непрочности настоящего, и намека